«В предвкушении каждой ноты»
Петр Бечала в разговоре с фестивалем об ответственности артиста, нестабильности мира и верхнем «до». Интервью Сузанне Цобль.

В свое время уникальный голос этого польского тенора заставил даже знаменитого Германа Прея остановиться и прислушаться. Певца звали Пётр Бечала, он был в последнюю минуту вызван в качестве замены на роль Тамино в «Волшебной флейте» режиссера Ахима Фрайера на Зальцбургском фестивале 1997 года. Сегодня Бечала – ведущий тенор своего поколения. В своей автобиографии, выпущенной на немецком языке, он рассказывает о трудном пути к вершинам своей профессии, начинавшемся в крохотном пригороде польского Чеховице-Дзедзице. Этим летом Бечала дебютирует в роли Радамеса в «Аиде» Верди, а до этого он принял участие в гала-концерте Троицкого фестиваля по приглашению Чечилии Бартоли. Мы поговорили с ним между его ангажементами в Нью-Йорке и Цюрихе.

— Этим летом на Зальцбургском фестивале вам предстоит важный дебют в партии Радамеса. Не проще ли дебютировать с такой значительной ролью там, где прессинг и внимание общественности не такие серьезные? Изначально вы планировали спеть эту партию в рамках менее известного фестиваля.
— Да, план был – спеть Радамеса первый раз в Пераладе летом 2020 года. Той же осенью я должен был спеть эту роль еще пару раз в Метрополитен-опера. Коронавирус нарушил планы с нью-йоркской премьерой, и они решили вернуть старую постановку Верди.

— А потом Мет закрылся больше чем на год.
— И мой дебют откладывался затем два с половиной раза. Но я наконец-то дождался, и Зальцбург в этом смысле – абсолютная мечта. Вдобавок, это восстановление спектакля 2017 года, так что мне не придется ждать первой репетиции, чтобы узнать, какие безумные вещи будет творить эта версия Радамеса.

— Вы уже видели постановку Ширин Нешат?
— Видел, и мне очень понравилось. Можно спорить, насколько она современная – наверно, с точки зрения некоторых режиссеров, у Нешат получилась очень традиционная версия. Но в ней сразу узнаёшь «Аиду», а для оперной постановки в XXI столетии это огромный плюс. И я совершенно не опасаюсь участвовать в таких спектаклях. Современность относительна. Если сюжет и характер отношений между главными героями осмысленны, если режиссер почувствовал суть произведения, то всё обязательно сработает и в современной постановке тоже. Для певца главное – иметь возможность исполнить свою партию без излишних сценических ограничений. Как можно петь в костюме космонавта? А то, что я видел в Зальцбурге в 2017-м – это было прекрасно, и во всем происходящем на сцене был смысл.

— Свою самую знаменитую арию «Celeste Aida» Радамес поет в самом начале оперы. Это ведь огромная трудность для певца?
— В каждой новой роли я всегда стараюсь сразу определить самое сложное для себя. Мне многие говорили, что эта ария в самом начале – настоящая проблема. Я не боюсь, так как пою ее уже много лет. Петь такую арию на первом же выходе для меня не представляет трудности. Я всегда как следует разогреваю голос перед каждым выступлением. Конечно, такие роли, как Радамес, никогда не просто исполнять. В «Аиде» ты начинаешь с этой сложнейшей арии, потом сразу трио, а потом одна за другой следуют просто величайшие сцены в истории оперного искусства – дуэт с Аидой, а затем сразу еще один с Амнерис. Это ключевая часть оперы для этого персонажа, которую приходится репетировать больше всего. Но я люблю такие задачи. На мой взгляд, партию Радамеса можно сравнить с Густаво в «Бале-маскараде», очень много схожих моментов. Большой дуэт во втором действии «Бала» похож на дуэт второго действия «Аиды», всегда ищешь подобные параллели, чтобы облегчить себе задачу и найти наилучший подход к роли. К Радамесу, мне кажется, я его нашел.

— А эти высочайшие ноты Радамеса?
— Да, их там немало. Кажется, примерно двадцать. Но надо помнить, что Верди не писал роль тенору с высоким «си-бемоль». Да, дуэты с Аидой и Амнерис возможно заканчивать высоким «си», но этого нет в нотах. Верхнее «до» – вот это обязательно должно быть в арсенале исполнителя Радамеса. И я в предвкушении каждой ноты.

— В Вене было заметно, как в первые недели после окончания коронавирусных ограничений зрители очень медленно возвращались в театры. Многие считали, что введенные ограничения в театрах слишком радикальны. Сейчас залы снова заполняются. Как обстоят дела с публикой в Нью-Йорке, где вы были заняты все начало года?
— Свободных мест было много, конечно. Заполнить зал на 4000 мест всегда сложно, тем более в пандемию. Но на наш «Риголетто» продавались 2/3 билетов, что, как мне кажется, очень хороший результат. Очевидно, нам еще предстоит воодушевить публику на возвращение в театры. После двух лет неизвестности и страхов люди попросту боятся выходить из дома. Этот страх нам еще предстоит побороть. Мы уже изменили очень многие аспекты работы в театрах: никому не разрешено посещать артистов за кулисами, почти все административные работники коммуницируют исключительно с помощью мессенджеров, даже моя жена не может прийти ко мне в гримерку. Может, все это чересчур, но в такие времена – это единственная возможность обеспечить живые выступления.

— Насколько это добавляет вам трудностей? Асмик Григорян жаловалась, что работа в театре превратилась в бесконечную череду полосканий горла. Бедная Василиса Бержанская была вынуждена вакцинироваться четырежды – дважды Pfizer, и еще два раза «Спутником» – чтобы суметь выполнить свои контракты с оперными театрами.
— Для меня самое ужасное следствие этой пандемии – это каждодневная неуверенность. Ты не знаешь, выступаешь ты или остаешься дома, состоится спектакль или выступление отменят и театр закроют на карантин. Такое уже случалось со мной в Венской опере. В Нью-Йорке мы тестировались трижды в неделю. Тебе не разрешали петь, даже если у тебя не было симптомов, но твой тест приходил с позитивным результатом. Это очень трудно психологически. Мы все, конечно, ужасно уставшие. Я поляк со швейцарским паспортом, живущий в Австрии. И все равно у меня были сложности в Швейцарии, потому что я вакцинировался в Австрии, но не успевал установить приложение с подтверждением, так что в Цюрихе, где мы исполняли «Трубадура», мне однажды пришлось ехать в аэропорт только чтобы сделать экспресс-тест. Так что хорошо понимаю раздражение моих коллег.

— Оперные театры знамениты своим планированием на пять лет вперед. Сейчас все поменялось?
— Любое планирование сейчас носит чисто теоретический характер. Все меняется на ходу, выступления, которых мы так долго ждали, могут отменяться в последнюю минуту. Возможно, мы все скоро вернемся к прежним порядкам, но я недавно просматривал все свои ближайшие контракты, и, скажу честно, ни один из них не гарантирован. Наша жизнь лишилась какой-либо стабильности.

— Как можно оставаться в равновесии в такой ситуации?
— Моя жизнь в последние годы была довольно спокойной, поэтому я стараюсь сохранять некую уравновешенность. Но, конечно, на жизнь двухлетней давности я теперь смотрю совершенно иными глазами. Каждое утро я просыпаюсь с единственной мыслью – только бы не пришел положительный covid-тест, чтобы я смог выйти вечером на сцену. Много сил уходит на попытки отгородиться от этих навязчивых мыслей. Сейчас я репетирую Радамеса, и это здорово отвлекает.

— Сможем ли мы чаще видеть вас в Австрии? Какие планы на Вену и Зальцбург?
— В мае у меня был сольный концерт в Венской опере, это большая честь для любого певца. Ну а в Зальцбурге я на целых два месяца – июльские репетиции «Аиды» и премьера спектакля 12 августа. Для певца лучше места в мире, чем Зальцбург, не найти.
Made on
Tilda